Category: армия

Category was added automatically. Read all entries about "армия".

Ви антисемит?

О силе русского оружия

О силе русского оружия в Anarchy and other shit.

Я наконец-то понял, что напоминают мне вот эти гордые рассуждения русских патриотов на тему: “за сутки наши танки будут в Киеве, а за двое суток в Праге”.

Представьте себе взрослого здорового мужика (предположим, бывшего борца или боксера-любителя, который потихоньку спивается, спортивную форму уже растерял, но еще без проблем может задавить нетренированного человека массой). Мужик этот выпивает в компании (выпивает он постоянно) и основная тема для застольных разговоров у него – то, как он может любому из присутствующих шею свернуть, или почки отбить. Собственно, он только об этом и может рассказывать, больше предметов для гордости у него нет, он смутно это понимает и от этого его тяга к насилию становится сильнее. Кроме отбитых почек он еще может с энтузиазмом говорить о “пидорах” и “жидах”. Но и эти темы у него всё равно гармонично смыкаются с основной: “а тут точно пидоров нет? а то я ж если узнаю, шо пидор, то хребет вытащу и в жопу тебе затолкаю, гагагага. да не обижайся, еба, ты ж нормальный пацан”.

Будущее этого мужика зависит от того с кем он выпивает. Некоторые люди послушают-послушают, а потом, когда “русский богатырь” отойдет поссать, подойдут тихонько сзади и ткнут ножиком под ребро. Другие поёжатся от ощущения угрозы, попытаются по-быстрому из-за стола уйти и больше никогда с этим человеком не пить и никаких дел не иметь. Если у него есть жена, скорее всего он будет её бить, а соседям и участковому рассказывать, что “она сама упала”, “да не трогал я пальцем”, “да если б я ударил, так вообще убил бы нахуй, я ж сказал, упала!”. Вероятно, рано или поздно “танки окажутся в Киеве” и мужик всё-таки пришьет какого-то собутыльника, скорее всего родственника или соседа, или жену, если та не успеет сбежать. Потому что все остальные, кроме самых близких, приближаться к нему лишний раз не будут. Через какое-то время менты обнаружат героя пьющим водку в обнимку с разлагающимся телом и отправят на зону. Надолго. Там ему, скорее всего, придется очень поспешно искать какой-то новый способ коммуникации с окружающими, иначе его будущее окажется очень незавидным состоящим, преимущественно, из боли и унижения. Впрочем оно в любом случае будет незавидным.

Примерно такие сценарии развития есть сейчас у России. “Можем повторить”, “ядерный пепел”, “вежливые люди”. Сразу представляю себе злое бормотание пьянчуги. Из его рта разит перегаром и смертью. В первую очередь, его собственной.
slonov


Комментировать
В категории: Политика, теги: военные эксперты, милитаризм, Россия

Подписка: RSS, твиттер: @shiitman

Ви антисемит?

Русская война - о книге Аркадия Бабченко

Русская война - о книге Аркадия Бабченко в Anarchy and other shit.

Прочел книгу “Война” Аркадия Бабченко, любезно присланную представителями издательства, и выкладываю свои впечатления о ней. Кстати, если вы автор или работник издательства, и хотите, чтобы я написал про какую-то потенциально интересную мне книгу, можете мне её присылать и я с удовольствием напишу. Коммерческих текстов я в своём блоге не публикую, но написать отзыв на книгу – это совмещение приятного с полезным.</a>

voina Книга Аркадия Бабченко имеет название на двух языках, на русском и чеченском. “Война” и “тlом”. Поэтому, открывая её, я ожидал, что автор попытается осмыслить национальное измерение Чеченских войн, что он попытается рассмотреть этот конфликт между Империей и мятежной провинцией со всех сторон. Но нет. “Война” – это очень российская, даже очень русская книга. В ней нет места для чеченцев.

Конечно же, чеченцы, вернее “чехи” присутствуют на страницах книги Бабченко. Но они не являются её главными героями, они не являются даже главными злодеями. Они постоянно присутствуют в качестве фоновых декораций. Иногда они обстреливают позиции российских войск из миноментов, иногда ведут снайперйский огонь. Они отрезают головы пленным, они вспарывают животы солдатами душат их кишками, они распинают и кастрируют русских и их самих кастрируют целыми сёлами во время зачисток. Иногда мирные жители торгуют с солдатами, покупая у них патроны и продавая взамен анашу. А иногда мирные жители, старики и подростки, убивают русских солдат, ножом по горлу или пулей в затылок. Но всё это не оживляет чеченские образы, не добавляет им субъектности. В книге Бабченко нет чеченцев как личностей. Нет ни положительных чеченцев, ни отрицательных, все они смазаны, словно бы далекие фигуры в перекрестье прицела, и автор отстреливается от них них словами вслепую, не желая смотреть в глаза.

Главные и единственные герои книги – это русские солдаты. Можно было бы сказать российские, но нет, я сознательно говорю “русские”, потому что это не было войной многонационального российского народа, это было войной русских, пусть в армии и воевали люди многих других национальностей, от еврея до дагестанца. Я сказал “герои”, но, конечно же, в книге нет героев, есть исключительно антигерои, иногда превращающиеся в злодеев, между ними нет четкой грани. Не берусь судить что было самым страшным на войне, которую я видел по телевизору в детстве, но самое страшное в книге – не перерезанные глотки и не конечности, оторванные снарядами, самое страшное – это дедовщина, жестокость командования, и абсолютное безразличие государства к своим солдатам. Главный герой и его собратья по несчастью постоянно страдают то от голода, то от дизентерии, они седеют в 18 лет, у них гниют ноги, и самое главное, их бьют. Их бьют деды и дембеля, их бьют офицеры, их бьют, чтобы унизить, бьют, чтобы сломать, бьют, чтобы вынудить платить деньги, бьют просто так, ради удовольствия, бьют из мести, если те попытаются дать сдачи, бьют, потому что те не могут дать сдачи. Их бьют в тылу и их бьют на передовой. Описание жестокости чеченцев воспринимается примерно так же как описание природного катаклизма, но оно не возмущает, оно не вызывает страха или гнева. Ведь глупо возмущаться грозе или урагану, глупо винить в чем-то молнию или начатый ей лесной пожар. От стихийного бедствия можно скрываться, с ним можно бороться (причем любыми средствами), но к нему нельзя применить какие-то этические критерии.

А вот то, что делают русские солдаты (даже не с дегуманизированными врагами, а друг с другом!), действительно пробуждает эмоции. Читая описание избиений и унижений, невольно ждешь и надеешься, что главный герой возьмёт в руки автомат и начнет в конце-то концов убивать “своих”. Понятно, что он этого не сделает, ведь роман во многом носит автобиографический характер, но всё равно теплится надежда, что лирический герой сделает то, что следовало бы сделать и предпочтет ужасный конец ужасу без конца. Но нет, он выбирает второе. И я искренне не могу понять и объяснить этот выбор.

Бабченко пишет, что они, молодые парни, сражались там не с “чехами”, они сражались со злом и несправедливостью этого мира. В этом, наверное, самая страшная трагедия той войны и многих других войн: сражаясь против “зла и несправедливости” они на самом деле многократно приумножали его. Я далек от толстовщины и гандизма и я верю в то, что противостояние злу насилием иногда – единственный выход. Но персонажи книги не противостоят злу. Они стреляют не в ту сторону. Они не противостояли системе, посылавшей им смерть и унижения, а встраивались в неё, становясь частью той машины, которая  давила  их и помогали ей давить других. Те, кого избивали, начинают бить сами. Те, кто страдал от голода, вызванного воровством снабженцев, воруют сами. Солдаты продают врагу оружие, которое используется против их товарищей в бою и этим занимаются все, от рядового до генерала. Отличаются лишь масштабы.

Наверное, все ожидают каких-то сравнений Чеченской войны, описанной Бабченко, с тем, что происходит сейчас в Украине. Но я пока что не бывал в зоне АТО, а пока я не видел изнанку фронта своими глазами, я не буду ничего противопоставлять или сравнивать. Зато я могу сравнить события книги Бабченко с тем, что уже видел своими глазами. Тюрьма во многом похожа на армию: закрытый иерархический мужской коллектив людей лишенных свободы.

Так вот, в тюрьме в ходу такой термин как “людское”. Слово говорит само за себя, “людской” ход – это порядки, которые позволяют заключенным худо-бедно сосуществовать, выживать, в чем-то противостоять администрации. А есть ход “мусорской”, порядки навязанные администрацией. Есть еще такое слово как “гадство”, им обозначают то, что идёт против людского хода, то, что причиняет неприятности другим заключенным. А есть “блядство” – прямая работа на тюремную администрацию, которая сразу выводит уличенного в нем зека из приличного общества. Гадство тоже порицается и пресекается, иногда очень жестоко. Так вот, бить или унижать другого арестанта – это гадский поступок. Нельзя драться, нельзя избивать кого-то_ физическое насилие может быть разве что наказанием, оно должно быть пропорциональным и оно должно санкционироваться блатными. Нельзя ломать жизнь, нельзя увечить или опускать (и тем более насиловать), кроме исключительных ситуаций, которые проговариваются авторитетными зеками. Это, конечно же, не защищает на сто процентов от беспредела, это не защищает и от психологического насилия, но вот описанные у Бабченко ежедневные избиения были бы в тюрьме немыслимы (разве что в “красной” тюрьме с безраздельной властью ментов).

В армии, описанной Бабченко, “людское” иногда проскальзывает (например, когда солдаты делятся друг с другом ворованными конфетами и сгущенкой или жареным собачьим ребром), но его мало. Зато гадство и блядство там царят безраздельно, причём в какой-то совершенно немыслимой форме. Общаясь со старыми зеками, я выслушал достаточно много жутких историй, самые жуткие касались порядков на зонах для несовершеннолетних, но, пожалуй, даже они не сравнятся с тем, что описывает Бабченко в качестве армейских будней.

Масштабы дедовщины, и те формы, которые она принимала, нельзя объяснить ни особенностями закрытого мужского коллектива, ни влиянием криминального элемента, ни близостью смерти. Их нельзя объяснить и тем более оправдать ничем, в книге даже не даётся попытки найти эти объяснения, чудовищная традиция принимается как норма. Удивляет фатализм главного героя (и автора, чьим альтер эго он является): даже имея возможность вырваться из ужаса, он вновь, практически добровольно возвращается туда. И это не получается объяснить ничем: ни патриотизмом (это слово в контексте книги можно упоминать разве что со злым сарказмом), ни ответственностью (ответственность плохо уживается с продажей патронов врагу), ни желанием помочь товарищам (гораздо большей помощью было бы остаться и всеми способами вытаскивать их оттуда, а не идти вместе на бойню). Это что-то иррациональное. Воля к смерти и воля к жизни, благородство и предательство слитые в странную необъяснимую смесь.

Закончу тем, с чем начал. Аркадий Бабченко описывает не русско-чеченскую войну, а русскую войну, войну русских против самих себя, какую-то форму жестокого суицида, губительного не только для самоубийцы, но и для всех кто его окружает. Но нам, невольно примеряя на себя шкуру главного героя, важно понимать, что чеченцы не были безмолвными статистами, они не были манекенами, способными лишь убивать и умирать. Это живые люди с чувствами, эмоциями и желаниями, люди, которые воевали, погибали, ожесточались, теряли близких и друзей, изгонялись из своих домов, люди, чей мир рушился до основания. И для того, чтобы понимать ту войну, для того чтобы понимать то, что происходило в Чечне тогда и что происходит в Чечне сегодня, нужно услышать их голоса тоже, нужно попытаться влезть и в их шкуру.

“Война” – это ценное и, наверное, правдивое свидетельство, книга, которую стоит прочесть. Книга “тlом” тоже должна быть когда-то написана, но другим автором, автором, находившимся по противоположную линию фронта и имеющим свою правду.


Комментировать
В категории: Общество, теги: Аркадий Бабченко, Война, книги, Чечня

Подписка: RSS, твиттер: @shiitman

Ви антисемит?

Русская война - о книге Аркадия Бабченко

Русская война - о книге Аркадия Бабченко в Anarchy and other shit.

Прочел книгу “Война” Аркадия Бабченко, любезно присланную представителями издательства, и выкладываю свои впечатления о ней. Кстати, если вы автор или работник издательства, и хотите, чтобы я написал про какую-то потенциально интересную мне книгу, можете мне её присылать и я с удовольствием напишу. Коммерческих текстов я в своём блоге не публикую, но написать отзыв на книгу – это совмещение приятного с полезным.</a>

voina Книга Аркадия Бабченко имеет название на двух языках, на русском и чеченском. “Война” и “тlом”. Поэтому, открывая её, я ожидал, что автор попытается осмыслить национальное измерение Чеченских войн, что он попытается рассмотреть этот конфликт между Империей и мятежной провинцией со всех сторон. Но нет. “Война” – это очень российская, даже очень русская книга. В ней нет места для чеченцев.

Конечно же, чеченцы, вернее “чехи” присутствуют на страницах книги Бабченко. Но они не являются её главными героями, они не являются даже главными злодеями. Они постоянно присутствуют в качестве фоновых декораций. Иногда они обстреливают позиции российских войск из миноментов, иногда ведут снайперйский огонь. Они отрезают головы пленным, они вспарывают животы солдатами душат их кишками, они распинают и кастрируют русских и их самих кастрируют целыми сёлами во время зачисток. Иногда мирные жители торгуют с солдатами, покупая у них патроны и продавая взамен анашу. А иногда мирные жители, старики и подростки, убивают русских солдат, ножом по горлу или пулей в затылок. Но всё это не оживляет чеченские образы, не добавляет им субъектности. В книге Бабченко нет чеченцев как личностей. Нет ни положительных чеченцев, ни отрицательных, все они смазаны, словно бы далекие фигуры в перекрестье прицела, и автор отстреливается от них них словами вслепую, не желая смотреть в глаза.

Главные и единственные герои книги – это русские солдаты. Можно было бы сказать российские, но нет, я сознательно говорю “русские”, потому что это не было войной многонационального российского народа, это было войной русских, пусть в армии и воевали люди многих других национальностей, от еврея до дагестанца. Я сказал “герои”, но, конечно же, в книге нет героев, есть исключительно антигерои, иногда превращающиеся в злодеев, между ними нет четкой грани. Не берусь судить что было самым страшным на войне, которую я видел по телевизору в детстве, но самое страшное в книге – не перерезанные глотки и не конечности, оторванные снарядами, самое страшное – это дедовщина, жестокость командования, и абсолютное безразличие государства к своим солдатам. Главный герой и его собратья по несчастью постоянно страдают то от голода, то от дизентерии, они седеют в 18 лет, у них гниют ноги, и самое главное, их бьют. Их бьют деды и дембеля, их бьют офицеры, их бьют, чтобы унизить, бьют, чтобы сломать, бьют, чтобы вынудить платить деньги, бьют просто так, ради удовольствия, бьют из мести, если те попытаются дать сдачи, бьют, потому что те не могут дать сдачи. Их бьют в тылу и их бьют на передовой. Описание жестокости чеченцев воспринимается примерно так же как описание природного катаклизма, но оно не возмущает, оно не вызывает страха или гнева. Ведь глупо возмущаться грозе или урагану, глупо винить в чем-то молнию или начатый ей лесной пожар. От стихийного бедствия можно скрываться, с ним можно бороться (причем любыми средствами), но к нему нельзя применить какие-то этические критерии.

А вот то, что делают русские солдаты (даже не с дегуманизированными врагами, а друг с другом!), действительно пробуждает эмоции. Читая описание избиений и унижений, невольно ждешь и надеешься, что главный герой возьмёт в руки автомат и начнет в конце-то концов убивать “своих”. Понятно, что он этого не сделает, ведь роман во многом носит автобиографический характер, но всё равно теплится надежда, что лирический герой сделает то, что следовало бы сделать и предпочтет ужасный конец ужасу без конца. Но нет, он выбирает второе. И я искренне не могу понять и объяснить этот выбор.

Бабченко пишет, что они, молодые парни, сражались там не с “чехами”, они сражались со злом и несправедливостью этого мира. В этом, наверное, самая страшная трагедия той войны и многих других войн: сражаясь против “зла и несправедливости” они на самом деле многократно приумножали его. Я далек от толстовщины и гандизма и я верю в то, что противостояние злу насилием иногда – единственный выход. Но персонажи книги не противостоят злу. Они стреляют не в ту сторону. Они не противостояли системе, посылавшей им смерть и унижения, а встраивались в неё, становясь частью той машины, которая  давила  их и помогали ей давить других. Те, кого избивали, начинают бить сами. Те, кто страдал от голода, вызванного воровством снабженцев, воруют сами. Солдаты продают врагу оружие, которое используется против их товарищей в бою и этим занимаются все, от рядового до генерала. Отличаются лишь масштабы.

Наверное, все ожидают каких-то сравнений Чеченской войны, описанной Бабченко, с тем, что происходит сейчас в Украине. Но я пока что не бывал в зоне АТО, а пока я не видел изнанку фронта своими глазами, я не буду ничего противопоставлять или сравнивать. Зато я могу сравнить события книги Бабченко с тем, что уже видел своими глазами. Тюрьма во многом похожа на армию: закрытый иерархический мужской коллектив людей лишенных свободы.

Так вот, в тюрьме в ходу такой термин как “людское”. Слово говорит само за себя, “людской” ход – это порядки, которые позволяют заключенным худо-бедно сосуществовать, выживать, в чем-то противостоять администрации. А есть ход “мусорской”, порядки навязанные администрацией. Есть еще такое слово как “гадство”, им обозначают то, что идёт против людского хода, то, что причиняет неприятности другим заключенным. А есть “блядство” – прямая работа на тюремную администрацию, которая сразу выводит уличенного в нем зека из приличного общества. Гадство тоже порицается и пресекается, иногда очень жестоко. Так вот, бить или унижать другого арестанта – это гадский поступок. Нельзя драться, нельзя избивать кого-то_ физическое насилие может быть разве что наказанием, оно должно быть пропорциональным и оно должно санкционироваться блатными. Нельзя ломать жизнь, нельзя увечить или опускать (и тем более насиловать), кроме исключительных ситуаций, которые проговариваются авторитетными зеками. Это, конечно же, не защищает на сто процентов от беспредела, это не защищает и от психологического насилия, но вот описанные у Бабченко ежедневные избиения были бы в тюрьме немыслимы (разве что в “красной” тюрьме с безраздельной властью ментов).

В армии, описанной Бабченко, “людское” иногда проскальзывает (например, когда солдаты делятся друг с другом ворованными конфетами и сгущенкой или жареным собачьим ребром), но его мало. Зато гадство и блядство там царят безраздельно, причём в какой-то совершенно немыслимой форме. Общаясь со старыми зеками, я выслушал достаточно много жутких историй, самые жуткие касались порядков на зонах для несовершеннолетних, но, пожалуй, даже они не сравнятся с тем, что описывает Бабченко в качестве армейских будней.

Масштабы дедовщины, и те формы, которые она принимала, нельзя объяснить ни особенностями закрытого мужского коллектива, ни влиянием криминального элемента, ни близостью смерти. Их нельзя объяснить и тем более оправдать ничем, в книге даже не даётся попытки найти эти объяснения, чудовищная традиция принимается как норма. Удивляет фатализм главного героя (и автора, чьим альтер эго он является): даже имея возможность вырваться из ужаса, он вновь, практически добровольно возвращается туда. И это не получается объяснить ничем: ни патриотизмом (это слово в контексте книги можно упоминать разве что со злым сарказмом), ни ответственностью (ответственность плохо уживается с продажей патронов врагу), ни желанием помочь товарищам (гораздо большей помощью было бы остаться и всеми способами вытаскивать их оттуда, а не идти вместе на бойню). Это что-то иррациональное. Воля к смерти и воля к жизни, благородство и предательство слитые в странную необъяснимую смесь.

Закончу тем, с чем начал. Аркадий Бабченко описывает не русско-чеченскую войну, а русскую войну, войну русских против самих себя, какую-то форму жестокого суицида, губительного не только для самоубийцы, но и для всех кто его окружает. Но нам, невольно примеряя на себя шкуру главного героя, важно понимать, что чеченцы не были безмолвными статистами, они не были манекенами, способными лишь убивать и умирать. Это живые люди с чувствами, эмоциями и желаниями, люди, которые воевали, погибали, ожесточались, теряли близких и друзей, изгонялись из своих домов, люди, чей мир рушился до основания. И для того, чтобы понимать ту войну, для того чтобы понимать то, что происходило в Чечне тогда и что происходит в Чечне сегодня, нужно услышать их голоса тоже, нужно попытаться влезть и в их шкуру.

“Война” – это ценное и, наверное, правдивое свидетельство, книга, которую стоит прочесть. Книга “тlом” тоже должна быть когда-то написана, но другим автором, автором, находившимся по противоположную линию фронта и имеющим свою правду.


Комментировать
В категории: Общество, теги: Аркадий Бабченко, Война, книги, Чечня

Подписка: RSS, твиттер: @shiitman

Ви антисемит?

Путь политрука

Путь политрука в Anarchy and other shit.

Сталинисты скорбят. Во время артобстрела был убит Всеволод Петровский, один из представителей “коммунистического крыла” в бригаде Мозгового. Не рядовой боец, а политический работник, до войны – профессиональный журналист известный. Не без его участия был создан миф о “практически левом Мозговом”.

Многие украинские левые, в том числе читатели этого блога, знают Петровского достаточно давно, ещё с до-ДНРовских времен. Когда-то, по его собственным словам, “анархист”, потом член Боротьбы, покинувший её в марте 2014. В интервью данном незадолго до смерти он рассказывал, что “с 2010 года исповедовал пророссийские взгляды”. Но либо Всеволод лукавил во время интервью, стремясь понравиться своим новым соратникам, либо очень хорошо обманывал окружающих несколько лет до этого. На фоне боротьбистского мейнстрима Петровский как раз выглядел вполне адекватным и еще  в феврале 2014 критиковал пророссийскую риторику однопартийцев. Один из немногих в Боротьбе он выступил против законов 16-го января. То есть, казался странным, но приличным человеком, насколько вообще может быть приличным член гнусной и лживой, но тогда ещё не запятнанной кровью пост-сталинистской секты. Когда он 19-го марта покидал партию, со стороны казалось, что он делает это как раз именно чтобы отмежеваться от пророссийского крена (некоторые бывшие соратники, в частности, Алексей Албу, несколько месяцев спустя прославившийся призывом “прятаться в доме профсоюзов”, обвиняли его тогда в “предательстве” и “трусости”).

Из архива сливов  внутренней рассылки Б-бы:

Воспринимаю этот поступок как низкий и подлый по отношению ко всем товарищам.
***
Прошу Всеволода не считать меня своим товарищем. И никакие аргументы про “внешние факторы” или ещё что-то там – я не воспринимаю. Просто человек оказался слаб.

 

Тот факт, что Петровский в итоге оказался в “ополчении” ДНР лично меня удивил. Некоторые его куда более “милитантные” однопартийцы предпочитают фантазировать о “красном терроре” сидя в Крыму и стреляя из пальца в сторону монитора. Петровский же никогда кровожадностью (по крайней мере на словах) не отличался. Можно строить предположения о том, что именно его туда привело, но все они останутся лишь предположениями. Его собственные слова доверия не вызывают (на фоне лжи о “пророссийской позиции с 2010″). Что было на самом деле: кого-то из близких задело во время бомбежки, поверил в возможность “левого” поворота в ДНР или просто не смог стоять в стороне от текущих вокруг потоков крови и захотел окунуться, чтобы в старости было что вспомнить – гадать уже бесполезно. Но когда, после паузы, Петровский вернулся в соцсети, это был уже другой человек. От былой взвешенности и “адекватности” не осталось следа. Он клеймил “укропов”, воспевал Новороссию, грозил карами врагам, ждал, когда же его пустят на передовую. Его пустили на передовую. Иногда мечты сбываются.

Можно было бы сочувствовать судьбе “наивного идеалиста”, если бы не одна маленькая деталь. Петровский, повторюсь, был не просто солдатом, он был идеологом, он отвечал за политическую и идейную прокачку бойцов. Пропагандист, человек, вдохновляющий людей сражаться. А “практически левый” Мозговой примечателен не только тем, что любит демагогию о “народовластии” и “борьбе с олигархами”, и не только тем, что наряду с ряжеными казаками-черносотенцами разрешают формировать свои боевые группы ряженым “коммунистам”. Мозговой использует солдат-детей. Это не скрывается, несовершеннолетние “ополченцы” раздают интервью и “новороссийские” СМИ радостно их публикуют. Сам Петровский открещивался от использования детей на передовой и утверждал, что им не дают им оружия (хотя в соцсетях они позируют с автоматами, и в некоторых интервью гордо заявляют о
том как им выдали оружие), подтверждения их участия в боях в составе “Призрака” в открытом доступе сейчас нет, но даже их наличие в штабах и использование на технических должностях – достаточное преступление. Хотя вот, тот самый подросток с автоматом скорбит о “своем друге Севе”. То есть, Петровский лично общался с несовершеннолетними солдатами и не знать о наличии у них оружия не мог.

Дети-солдаты – одно из самых подлых и отвратительных явлений в войнах. Безусловно, у кого-то может возникнуть желание провести параллели с “Молодой Гвардией”, но тут куда более уместна параллель с другим эпизодом Второй Мировой – 1945 год, новобранцы из гитлерюгенда, которых ополоумевшие нацистские лидеры бросали под наступавшие советские танки. Обманутые подростки, многие из которых нашли бессмысленную и жестокую смерть. Но даже нацисты использовали детей как последний резерв – “ополчение Новороссии” не стесняется использовать молодое пушечное мясо даже несмотря на постоянные пополнения из России.

Так вот, “наивный идеалист Всеволод Петровский” был политработником и агитатором. А это значит, что он призывал в “ополчение” и подставлял под обстрелы в том числе и детей. Возможно, что снаряд выпущенный украинскими артиллеристами, сохранит жизни нескольким восторженным подросткам. Теперь они не услышат лживую смесь из псевдо-левой риторики и “донбасского патриотизма”, которой Всеволод Петровский потчевал свою аудиторию, и не пойдут на убой.

Надо добавить, что те, кто сначала привёл Петровского в Боротьбу, а потом вдохновил его на участие в бойне во имя “русского мира” и памятника Ленину, на передовую не рвутся и под обстрел не попадут. Они поедут на очередной форум в Германию, Испанию или Швецию, где расскажут сердобольным европейским сталинистам об погибшем герое и получат от расчувствовавшихся “левых” тупиц денег на “антифашистскую борьбу”. А потом у них будет фуршет.

137 листовка времен советского вторжения в Финляндию. 1939 год

 


Комментировать
В категории: Политика, теги: Боротьба, ДНР, Мозговой, Петровский, сталинисты

Подписка: RSS, твиттер: @shiitman

Ви антисемит?

Дисциплинированные убийцы

Дисциплинированные убийцы в Anarchy and other shit.

Написал вот колоночку на Нигилист.
6UzG4DCEQng-800x567
Недавно наш постоянный автор Коля Муравьедов нарисовал картинку иллюстрирующую высказывание Льва Николаевича Толстого “Армия есть ничто иное, как собрание дисциплинированных убийц”. Картинка хорошая, Коля вообще очень талантлив. В качестве основы используется любимый автором мотив Totentanz, но только скелеты не танцуют, в отличие от немецких гравюр, они чинно маршируют с ружьями флагами и барабанами. Они идут по Подземному Миру, один из них лезет наружу, верх уже оброс плотью, а низ остается костяным. Человек наверху помогает человеко-скелету выбраться.

Работа Коли оказалась гораздо глубже и интереснее, чем исходное высказывание классика русской литературы и христианского анархиста. Прежде чем я подробно рассмотрел рисунок, он вызвал у меня желание жестко его раскритиковать. Поначалу я увидел в нём лишь толстовский антивоенный пафос. Лев Николаевич вообще был очень склонен к морализаторству, а морализаторство – вещь совершенно бесплодная. Человек, который убивает себе подобных, называется убийцей. Солдаты убивают, в этом функция “солдата”. Иногда “убийцы” принимают удар на себя, они позволяют нам жить в относительной безопасности, рисовать картинки и писать критические заметки на сайт Нигилист. Надо заметить, что мы с Колей не просто обыватели, а люди леворадикальных, анархистских взглядов, а это значит, что конечной целью наших трепыханий является социальная революция. Революция будет вынуждена противостоять реакции, старый мир просто так не уступит своей власти, множество людей будет одурманено пропагандой власть имущих. Всё будет как на Донбассе, но гораздо жестче и кровавей. Если банальная угроза всевластию бюрократической прослойки породила нашу украинскую Вандею, то социальная революция родит ещё более страшный ответ. И мы будем вынуждены что-то с этим делать.

У меня на плече есть татуировка, сделанная все тем же Колей. Пляшущие скелеты с флагами и слова баварского революционера Евгения Левине “Мы коммунисты – мертвецы в отпуске”. Он произнес эту фразу в память о погибших соратниках, а через какое-то время сам был расстрелян как один из ключевых участников революции, которая создала, хоть и ненадолго “Баварскую Советскую Республику”. Эту революцию совершили коммунисты, стоявшие на гораздо более левых позициях чем Ленин, так что возможно, БСР могла бы стать действительно советской от слова “совет”, без ошибок и преступлений совершенных большевиками. Но речь не об истории преданных революций, речь о скелетах.

Скелеты, которые пляшут на моем предплечье, очень похожи на тех, что чинно маршируют с оружием на “толстовской” картинке. Мы, революционеры, будем вынуждены убивать, хотим мы того или нет. В отличие от правых романтиков, мы не воспеваем и не героизируем войну, но мы всё равно будем вынуждены убивать или убьют нас. Некоторые марксисты и анархисты уже делают это, они воюют, защищая чуть более прогрессивную Украину от интервенции со стороны совсем уж совсем реакционной России. Другие, как и я, пока что отсиживаются. Это не повод стыдиться – у социальной революции много фронтов и противостояние внешней агрессии – лишь один из них. Но рано или поздно многим из нас, некоторым с радостью, некоторым с ненавистью к себе, придется стать теми самыми в большей или меньшей степени “дисциплинированными” убийцами, которых порицал мудрый бородатый старец.

На самом деле, суть картинки именно в солдате, который выбирается наружу. Можно поверхностно прочесть в этом апологию дезертирства. Но нельзя дезертировать из Подземного Мира. Можно уйти из армии, можно ли перестать быть убийцей? К тому же, что делать с будущей “анархистской армией”, которая будет создана чтобы сражаться за правое дело? Куда дезертировать, куда бежать из мировой революции, которую мы, вроде как, пытаемся приблизить и имеем ли мы моральное право дезертировать из неё? Когда начнется наша война, от которой мы не сможем уклониться не предавая своих идеалов, “дисциплинированные убийцы”, они же “мертвецы в отпуске”, будут вынуждены пройти свой путь до конца. Убивать придётся, как водится, не только врагов, но и собственную человечность.

И вот тут-то проявляется главная идея, заключённая в работе Муравьедова. Её суть не в осуждении и не в бесплодном морализаторстве. “Убийца” должен иметь возможность вернуться к нормальной жизни не ощущая на себе клейма. При том, что часто это клеймо он наносит себе сам. Ободранный скелет всё равно заслуживает того, чтобы снова ощутить себя человеком. Люди, избежавшие ада войны, должны попытаться залечить раны, которые она наносит другим. Это тот пацифизм без которого не обойтись сегодня, это тот пацифизм, без которого мы не сможем выжить в дальнейшем.


Комментировать
В категории: Общество, Политика, теги: армия, Война, Муравьедов

Подписка: RSS, твиттер: @shiitman

Ви антисемит?

Новогодние сорокинские чтения

Новогодние сорокинские чтения в Anarchy and other shit.

С Новым Годом
Произведение, актуальность которого с годами лишь растет.

На стене опять появляется красное РР. Проходит некоторое время. Вдруг звук обрывается, слева в стене распахивается до этого прикрытая дверь, из двери в темную комнату падает свет, и входит милиционер. Он в зимней форме — в полушубке, шапке, в валенках, с рацией на боку. За ним четверо ввозят станок с двумя циркулярными пилами.

Милиционер: Здравствуйте. С наступающим. Это квартира 64? Что это у вас все двери открыты?

Рогов, сидящий на полу возле кресла, молча смотрит на него.

Милиционер (кивая на РР): А это что такое?

Рогов молчит. Четверо стоят возле станка. Все они тоже по-зимнему одеты. Один — в дубленку и ондатровую шапку, другой — в ватник, штаны и ушанку слесаря-сантехника, третий — в дутое пальто с красной повязкой дружинника, спортивную лыжную шапочку, розовые штаны и кроссовки, четвертый — в солдатскую зимнюю форму.

Человек в дубленке (кивая остальным): Давайте…

Слесарь разматывает шнур со штепселем, подходит к розетке и вставляет штепсель в нее. В то же время милиционер, солдат и дружинник связывают руки и ноги Рогова веревкой.

Рогов: Мама… мамочка…

Человек в дубленке (слесарю): Давайте…

Слесарь включает станок. Обе пилы начинают вращаться.

Рогов: Мама… Мама… (Бьется в руках милиционера, солдата и дружинника, которые волокут его к станку.)

Милиционер (придерживая голову Рогова): Не возись, не возись… сморкач…

Рогов кричит и плачет, дергаясь всем телом.

Человек в дубленке
: Давайте…

Четверо кладут Рогова навзничь на верстак и, прижимая руками, двигают к пилам. Пилы с глухим звуком врезаются в тело Рогова. Он дико кричит. Параллельно с движением тела Рогова по верстаку красные буквы РР на стене развертываются в два слова:

РАСПИЛ
РОГОВА

Протянув Рогова сквозь пилы, его сваливают в большой черный полиэтиленовый мешок, который вовремя подставляет слесарь.

Милиционер (вытирая о кресло руки, выпачканные кровью Рогова): Вот козел…

Солдат и дружинник между тем завязывают мешок и оставляют два свободных конца бечевки.

Человек в дубленке (опечатывает эти концы специальной машинкой и, бегло осмотрев мешок, машет рукой): Давайте…

Солдат и дружинник уволакивают мешок. Слесарь, отключив станок, стирает с него кровь подвернувшимся свитером Рогова. Затем они с милиционером выкатывают станок в дверь. Человек в дубленке выходит за ними, прикрыв за собой дверь. Комната погружается в темноту. Только на стене светятся два красных слова. Постепенно они начинают гаснуть, и все снова погружается в темноту. Проходит несколько мгновений, и вдруг вся белая стена вспыхивает ярким изображением телевизионного экрана. На этом огромном экране — два диктора из программы «Время», мужчина и женщина. Они сидят за рабочим столом на ярко-синем фоне. Перед ними на столе стоят два бокала с шампанским. Приветливо улыбаясь, они поднимают бокалы и одновременно, невероятно громко произносят:

С НОВЫМ ГОДОМ,
ДОРОГИЕ
ЕБАНЫЕ ГАДЫ!
КОНЕЦ


Комментировать
В категории: Аваф, теги: даты, Новый Год, Сорокин, цитаты

Подписка: RSS, твиттер: @shiitman

Ви антисемит?

Революция и насилие (замечания к статье тов. Мрачника)

Революция и насилие (замечания к статье тов. Мрачника) в Anarchy and other shit.

Небольшое примечание к тексту товарища Мрачника. Дима в целом правильно пишет, но  к формулировкам надо относиться аккуратней, чтобы исключить возможность двоякого толкования.


Семена анархии дают буйный рост

Социальный триппер разъедает строй

Ширится всемирный обезумевший фронт

Пощады никому,никому,никому


Винтовка – это праздник,

Всё летит в пизду!


Любая политическая власть является институционализированным насилием. В фундаменте любого, даже самого демократического государства стоит пирамидка из черепов. Армия и полиция – это та опора без которой навязанные сверху “законы” потеряют свою магическую силу. “Винтовка рождает власть” сказал красный авторитарий Мао и он был прав. Винтовка рождает власть, но она не равняется власти. Если представить себе государство и капитал в виде могучего растения, то насилие будет его корнем. Но корнем всё не исчерпывается – есть ещё ствол, есть ветви и листья. Если мы захотим уничтожить могучее дерево – вряд ли у нас хватит сил сходу выкорчевать его, скорее мы должны уподобиться жукам древоточцам и лишить его соков и жизненной силы, отравить листья и испещрить ствол ходами. И только потом можно будет разобраться с ослабленным и безжизненным корнем.


Сегодня правящий класс вынуждает людей приносить ему прибыль обходясь без кандалов и без кнута надсмотрщика. Рабовладельческий строй – феодализм – капитализм – уровень прямого насилия против угнетённых постоянно снижается, но против них используются всё более изощрённые экономические механизмы принуждения. Это, конечно, не отменяет и прямого насилия, но, в большинстве случаев, оно не требуется. “Классовая война” не утихает ни на час, но она ведётся без пушек и даже полицейские дубинки сравнительно редко используются по назначению.


Именно поэтому революция, как ни парадоксально это звучит, тоже будет “мирной” в своей основе. Нам достаточно перестать играть по правилам. Бессрочные забастовки и оккупация предприятий, отказ от соблюдения законов, саботаж, экспроприация – это отнюдь не насилие. Насилие начнётся тогда, когда бывший правящий класс захочет удержать свою власть и свои привилегии. Реки крови о которых пишет Дмитрий – это печальная реальность нашего будущего, но отнюдь не революция выпустит наружу эти реки, а реакция.


Освободившийся пролетариат не может и не должен осуществлять свою “диктатуру”, хотя бы потому, что освободившись он перестаёт быть пролетариатом. “Капитализм – это угнетение человека человеком, а социализм – наоборот” – этот анекдот довольно-таки хорошо иллюстрирует последствия авторитарного прочтения марксистских догм.


Мы будем защищать свою свободу в том числе и с оружием в руках, но не стоит путать насилие нападающего и насилие обороняющегося, желание хищника убивать и право жертвы на сопротивление. Не стоит называть “диктатурой” борьбу против всякой диктатуры. Тем самым мы сами делаем первый шаг к предательству революции, к превращению в своих же противников. Этот шаг сделали большевики и другие адепты “реального социализма”.


Именно поэтому мы должны говорить не “смерть буржуям” (неудачный лозунг, пахнущий исторической реконструкцией), а “смерть буржуазным порядкам!”. Мы не должны делать из насилия фетиш, настоящую революцию совершат не военные столкновения и террор, а экспроприация и саботаж. Ружья нам тоже потребуются, но не для того, чтобы совершить преобразование общества, а чтобы защитить его впоследствии.


nasilie



Комментировать
В категории: Политика, Протест, теги: анархизм, насилие, революция

Подписка: RSS, твиттер: @shiitman

Ви антисемит?

Дети ментов

Дети ментов в Anarchy and other shit.
Первое за что взялись российские депутаты после стрельбы в московской школе - это борьба против компьютерных игр "шутеров" и за "повышение культурного уровня".
Логически критиковать это невозможно, действия консерваторов всегда лежат в той плоскости, где рациональная аргументация не действует. Ответом на все аргументы об отсутствии корреляции между "жестокими играми" и насилием, между "порнографией" и сексуальными преступлениями, между "пропагандой наркотиков" и гниющими дезоморфинщиками, будет истеричные причитания "дети, детишки, деточки" и визгливые обвинения в "геноциде генофонда" и прочем плане Даллеса.

На самом деле, большой процент таких вот школьных убийств с огнестрельным оружием и захватом заложников, что на Западе, что теперь и в России, совершается детьми из семей силовиков. И дело тут не только в том, что у них упрощённый доступ к оружию, дело ещё и в том, что работа в силовых структурах, практикуемое на регулярной основе узаконенное и одобренное свыше насилие "во имя государства", не может не оставлять соответствующего отпечатка на людях. Груз авторитаризма давит на детей и приводит к печальным результатам.

Вместо запрета компьютерных игр и интернет-сайтов "пропагандирующих насилие" было бы неплохо задуматься о более радикальных способах борьбы за моральное здоровье подрастающего поколения: о запрете ментов, спецслужб, тюрем.
А также о запрете школ (как разновидности тюрем), но это отдельная обширная тема.
Комментировать
В категории: Общество, тези: менты, оружие, школа

Подписка: RSS, твиттер: @shiitman

Ви антисемит?

Разговор-2. Пять глаз и кетамин

Приезжала ко мне халява сегодня, Ангелина. На жопе два глаза набиты. С 12 лет ебется, с 14 – со мной. Познакомились мы шесть лет назад при трагических, можно сказать, обстоятельствах. Отдыхаем со штемпами на хате у Колюни, подельника моего по первой делюге. Он – мажор, сын министра или что-то типа того. С нами еще два рецидивиста: один, Армен, на крытой сейчас сидит, второй, Прохор, по Оболони на джипе рассекает, травой барыжит. Вмазались мы все четверо винтом и понимаем, что срочно нужны телки. Подельник звонит куда-то, договаривается, все пучком, скоро кукол привезут. Сидим ждем. Через полчаса подъезжает тачка, выводят нам двух телок, обе одинаковые, красивые, маленькие, чисто в натуре куклы. Потом оказалось, что им обеим по 14 лет. Я одной сразу на уши подсел, пьем на кухне «Бейлиз», за жизнь разговариваем. Она оказалась сестрой соседа моего, конченного нарколыги. Тоже немного покалывается, но молодая еще, не успела испортиться.

Общаемся мы, значит, на кухне, Армен с Колюней в соседней комнате на конструктор лего втыкают, а Прохор со своей халявой в спальню пошел. Через полчаса он залетает ко мне с выпученными глазами. Толя, говорит, идем со мной, у нас в комнате баран. Захожу, вижу, лежит телка без признаков жизни, изо рта пена. Что ты с ней сделал? – спрашиваю. Ничего, говорит, она сама. Угостил ее винтом, накатила Даша полтора куба, не вставляет. Полезла в шкафчик с лекарствами, ищет, чем бы догнаться. Нашла кетамин. Глазки сразу загорелись. Короче, всадила она себе полкуба и отъехала. Трогаем ее, труп трупом. Позвали Колюню и Армена, они дупля еще не отбивают, один разбирает будильник, другой собирает кубик Рубика. Говорю им, у нас телка тут мертвая, ей четырнадцать лет. По четырнадцать лет мы все теперь и получим, если ничего не придумаем, ясно?

Прохор на Ангелину показывает, та как раз в комнату зашла и дышать боится: а с ней что делать? Все четыре рецидивиста на нее глазками зырк, она аж на пол присела. Коленки к голове прижала и бормочет: «Ребята, а вы кто? где я? как я тут оказалась? Ничего не помню». А ну пошла нахуй, говорю ей, с тобой позже решим. Значит так, барана в багажник и в лес, закопаем и забудем. Тачку вести сможешь? Прохор кивает. Повез он со штемпами Дашу в последний путь, а я с Ангелиной остался. Воспитательную беседу провожу, в глаза смотрю, то в те, то в другие. Только закончил, возвращается Прохор. Что-то рано ты, говорю. Даша ожила, отвечает. Всю машину заблевала и ломанулась наружу. Так она на какую-то ветку напоролась, живет теперь на районе Даша-одноглазая. Кетамин очень полюбила с тех пор, мешает его с чем попало, стремная стала совсем.

—-
Примечание: все имена и географические названия изменены, оригинальная стилистика и интонации по возможности сохранены.